Ботинки «Лусиана» и босоножки «Белые ночи»: как художник-модельер спасла подругу от шитья солдатских сапог и «открыла носок» в туфлях советских леди

«Золото капало с куполов»: война в Петергофе, эвакуация и землянка в Лебяжьем

Из кухни Валентины Васильевны доносится радио, в комнате разложены акварели. На одной из них изображены изумрудная волна и обломок мачты.

— Я родилась в Петергофе в 1936 году, — говорит Валентина Васильевна. — Мы с мамой и старшей сестрой часто гуляли в парке и ходили в Большой дворец. Там я засиживалась у одной из картин Айвазовского. Перед ней стояла бархатная банкетка, на которой я проводила несколько часов, не отрываясь от полотна. Мама с сестрой успевали обойти весь дворец, а я всё сидела, смотрела. И много позже срисовала, — указывает на картину наша собеседница.

Когда началась война, Вале было четыре года.

— Мы уехали в эвакуацию. Те, кто остался, рассказывали, что Большой дворец горел так, что золото капало с куполов и превращалось в пепел, — вспоминает она.

Её отец был к военной службе не годен, но всё равно пошёл на фронт: служил каптенармусом, то есть заведовал боеприпасами и обмундированием в полку.

21 августа 1941 года Валя, её сестра и мама эвакуировались в Чувашию. Дома до сих пор хранятся посадочные талоны на поезд.

Жили в чувашских деревнях. Сначала — в Сюткасы, в избе раскулаченных крестьян; затем — в Чиричкасы. Обе находились недалеко от Цивильска, в 35 километрах от Чебоксар.

— До войны мама работала секретарём-машинисткой, а в Чувашии её определили в колхоз. Маме было тяжело, она не умела запрягать лошадь, не знала, с какой стороны к ней подойти… — говорит Валентина Васильевна. — Затем устроилась на птицефабрику. Позже — в походную столовую для рабочих, строивших железную дорогу.

Мать уезжала из дома на несколько месяцев, так как магистраль находилась далеко. Дочери оставались одни. Из питания им выделяли судки — несколько кастрюль с супом и кашей. Мамину порцию выдавали девочкам.

— Когда пришло известие о снятии блокады, мама тотчас собрала нас, и мы поехали обратно, в Петергоф. Вот только возвращаться к тому времени было некуда, — добавляет Валентина Васильевна. — В нашем петергофском доме поселился начальник МВД. Мы подались в Ленинград, но остаться там не разрешили. Городу нужны были работоспособные люди, а женщина с двумя детьми были бы дополнительным бременем.

В результате мать с дочками отправилась в Лебяжье, посёлок за Ораниенбаумом. Там они год жили в землянке. Валя дважды чуть не умерла с голода. Уровень гемоглобина был экстремально низким.

— Врачи повторяли: летальный исход неминуем. А я выжила. Точно нарочно, — улыбается Валентина Васильевна.

После войны маме дали комнату в Лебяжьем. Валя же окончила школу и уехала в Ленинград, сняв там «угол» и поступив в обувной техникум на Цветочной улице.

Иерархия обувного мира

В техникуме Валентина Васильевна училась на модельера-дизайнера. Это было новое, экспериментальное направление. Она оказалась в первом выпуске. После окончания в 1955 году её распределили на находившуюся рядом — на Цветочной, 5 — обувную фабрику «Пролетарская победа», в производственный корпус № 2.

По меркам иерархии, царившей в мире обувного производства, место считалось престижным.

— Всего в Ленинграде было несколько обувных фабрик. Лучшая из них была «Восход». Там шили женскую модельную обувь ручного производства. Она считалась шикарной, — признаёт Валентина Васильевна. — Затем шла наша, «Пролетарская победа № 2». Мы производили женскую модельную и детскую обувь, но на конвейере. Ещё ниже была «Пролетарская победа № 1», где на механических машинах шили солдатские сапоги. Замыкал иерархию «Скороход» — массовая фабрика, на которой изготавливали и мужскую, и женскую, и детскую обувь.

На «Пролетарской победе № 2» работало пять тысяч человек: технологи, механики, химики. В отделе Валентины Васильевны трудились художники-модельеры и конструкторы.

— Художники творили, создавали модели, а конструкторы внедряли то, что те напридумают, — поясняет она.

Художники-модельеры занимали особое место. Их было только шесть человек, среди них — и Валентина Васильевна. Они готовили проекты и помогали воплощать их: делали эскизы, подбирали материалы, давали советы при пошиве. Ответственность у художников была большая.

— На нас часто ругались.

Она создавала женские туфли и босоножки. Другие коллеги — детскую обувь. Правом шить женские сапоги и ботинки обладала только главная художница: речь шла о дорогой обуви, на голенище требовалось много кожи.

Работали художники в тесной связке с теми, кто строгал из дерева колодки, — «колодочниками», и теми, кто вытачивал каблуки, — «каблучниками». Художники указывали им, в каких местах следовало подрезать модель, как придать ей стройность.

— Мы, художники, рисовали модель на бумаге. Потом — карандашом на колодке. Затем брались за выкройку — деталировку в натуральную величину. После чего на большом лекале для сборки подписывали все части. И уже в конце отдавали в экспериментальный цех, где мастера выкраивали из кожи и делали текстильные подкладки, — комментирует Валентина Васильевна. — Проверял главный модельер. На него в цехе смотрели, как муравьи на собор, — с почтением.

Солдатские сапоги, уважаемые сапожники и Элька

Дела на фабрике у Валентины Васильевны пошли «прытко». Один раз ей удалось сделать четыре модели за день. За лучшие образцы награждали. Дали медаль за туфли, выставленные на Международной выставке в Брюсселе. Бронзовую и серебряную медали вручили за участие в экспозициях ВДНХ. В 1961 году один из выпусков популярной в то время телепрограммы «Алло, мы ищем таланты» Александра Маслякова был посвящён работе Валентины Васильевны. От фабрики ей давали путёвки, она пользовалась авторитетом. Правда, однажды случилось непредвиденное.

— В техникуме у меня была подруга Эля. Нас обеих распределили на «Пролетарскую победу». Только вот мне достался второй производственный корпус, где шили, пускай и на конвейере, но всё-таки женскую модельную и детскую обувь, а ей — первый, где делали грубые солдатские сапоги.

Она захотела помочь подруге устроиться в свой корпус, на вторую «Пролетарскую победу», и попросила об этом главного модельера. Тот не сразу согласился. Позволил приходить после работы и тренироваться. Валентина Васильевна и Эля вечерами оставались вдвоём в огромном четырёхэтажном здании и пробовали «сочинять» модели.

У Эли поначалу не получалось, а Валентина Васильевна всё больше входила во вкус — понимала, что это её стезя, что она способна создавать искусные модели.

— И вот однажды я задумала туфли-лодочки на высоком каблуке. В качестве материала выбрала чёрную замшу. Предполагала сделать без бантиков, без всего лишнего — едино, цельно, строго. Только маленький ремешок впереди и пряжка, — вспоминает Валентина Васильевна. — Да ещё в магазине на свои деньги — как сейчас помню, рубль пятьдесят — купила колечко из стекляшек, смотревшееся как бриллиант. Взяла две штуки и приколола к пряжке. Получилось интересно.

После того, как модель была готова, Валентина Васильевна по обыкновению передала её в экспериментальный цех и, забыв, продолжила работу.

— Помню, в один день стою, как всегда, у рабочего стола, — вспоминает она. — А наш труд — грязный: режу детали, стружки летят, обрезки на себя вешаю. На мне синий сатиновый халат — теходежда. Локти рваные, туфли стоптанные. И тут подходит сотрудница ассортиментного кабинета, где хранились модели за многие годы, и говорит: «Тебя вызывают в ассортиментный кабинет. Срочно». Ну я и побежала в чём была.

А в зале с длинным столом из зелёного сукна, со старинной мебелью художницу уже ждали самые уважаемые сапожники: главный инженер, директор, начальник лаборатории, главный модельер, начальник экспериментального цеха…

— Ну, думаю, сейчас будут ругать. Иначе зачем бы вызвали, — рассказывает Валентина Васильевна. — Присмотрелась: на столе, в торжественной белой коробке — моя модель: чёрная замша, стекляшки как бриллианты, пряжка. И вдруг — аплодисменты. Но я не была готова: в таком-то виде перед начальством! И так разозлилась, что не предупредили. Аж слёзы навернулись.

«Самые уважаемые сапожники» оценили сделанную пару обуви.

— «Модель нам эта понравилась», — говорят. И тут я выпалила, сама от себя не ожидая: «А эту модель не я делала. Это не моя модель». — «А кто же?» — удивились они. — «Моя подруга Эля. Она к нам работать перейти хочет, а её не берут», — приводит диалог Валентина Васильевна.

В результате Элю приняли на работу. От шитья солдатских сапог она была спасена.

«Кофемолку сочинить» и журнал Vogue в библиотеке

Спустя время Валентину Васильевну от фабрики отправили учиться — повышать квалификацию — в Текстильный институт на вечернее отделение, на кафедру лёгкой промышленности, затем и в училище имени Мухиной (ныне — Академия имени Штиглица). Там она обучалась дизайну. Впрочем, первоначально обувь в Мухинском не воспринимали предметом, достойным дизайнеров.

— В училище считалось, что слово «дизайн» применимо к механике, — вспоминает Валентина Васильевна. — Можно было проектировать магнитофоны, холодильники, автомобили… А я специализировалась на обуви. Это, на взгляд преподавателей, было несерьёзно. Они утверждали, что каждый дизайнер должен уметь хотя бы какую-нибудь кофемолку сочинить.

Валентина Васильевна с такой точкой зрения не соглашалась. Отстаивала обувь как предмет промышленного искусства, относящийся к дизайну. Хотела, чтобы открыли отделение дизайна обуви. Аргументами становились приносимые импортные журналы, в которых всемирно известные дизайнеры и модельеры создавали обувь.

— В библиотечный день я ходила в Публичку на Садовую и заказывала там журнал Vogue — и сама вдохновлялась, зарисовывала, и потом преподавателям рассказывала: выносить экземпляры из залов было нельзя. В другой библиотеке читала немецкий журнал Schuh und Leder («Обувь и кожа») и итальянский журнал Domus («Дом»). Их выносить было можно — и я показывала нашим профессорам, — вспоминает Валентина Васильевна.

Позже в Мухинском училище появилось обувное отделение.

«Талмудик» с эскизами

— У меня всегда были идеи. Без идей жить нельзя, — рассуждает Валентина Васильевна и достаёт один из своих, как она их называет, «талмудиков» — альбомов, записных книжек. Конкретно на этом, с красной обложкой, надпись: «Рабочие и бредовые мысли Валентины Левановой. 1970-1972 годы».

В записную книжку она вносила обувные идеи, которых за годы работы на фабрике скопилось немало.

Но на этом она останавливаться не хотела.

— У меня было желание: открыть носок как следует, чтобы были видны два-три пальца на ногах. И я сотворила такую модель, — смеётся она и показывает на одну из зарисовок ежедневника.

Иногда технологи, механики, начальники цехов и обсуждали модели.

— Сначала они, умудрённые, маститые сапожники на туфли с открытым носом смотрели криво. А потом приняли, — говорит Валентина Васильевна.

Она листает книжку с бесчисленными рисунками моделей. Перед глазами проносятся силуэты, обмеры, колодки…

— Вот здесь на паре есть номер: значит, идея воплощена. Пять моделей. Девятый цех. Цех зависел от типа обуви: детская, женская зимняя, женская летняя, — поясняет Валентина Васильевна.

В альбом вложены и читательский билет из Публичной библиотеки. В него вписано: «Взят журнал Vogue. Ленинский зал, 1971 год». И ещё пара модных журналов из Милана и Лондона. Тут же — записи с лекций обувных деятелей, совещаний модельеров, семинара в НИИ промышленности.

На развороте — профиль туфель. Подпись: «Люсиана».

— Это редкий случай, когда на фабрике дали обуви название. Мы, модельеры, их никак не именовали. Было просто некогда: две тысячи пар в смену выпустить, фабрика работала в две или даже три смены! — рассказывает Валентина Васильевна. — Названия придумывали, как правило, репортёры. Одна из журналисток выпустила статью про сделанную нами пару босоножек. И подписала: «Босоножки "Белые ночи"».

Закрыв альбом, Валентина Васильевна идёт в прихожую. Там аккуратно сложены несколько коробок.

— Вот «Восход», — достаёт она одну из моделей, у которой знает даже автора. — Модельер Оганесов. Я очень любила «восходовскую» обувь.

На коробке подпись: «33 руб. 55 коп. 1961 год». Сохранились туфли почти в первозданном виде.

Под ними — ещё одна коробка: босоножки чехословацкой фабрики «Цебо». 34 размер — такой носила Валентина Васильевна.

«Они все живые у меня»: картины ангелов и сфинксов

В 1972 году, после 17 лет работы, Валентина Васильевна ушла с фабрики. Ещё 23 года была графиком на военно-промышленном предприятии — в общей сложности посвятила промышленности 40 лет. А выйдя на пенсию в 1990-х, наконец стала делать то, что ей всегда нравилось больше всего: рисовать.

— Для меня между промышленностью и искусством нет противоречия. Деятельность художника-модельера на обувной фабрике и графика на ВПК развили фантазию и вкус, — говорит Валентина Васильевна, садясь в комнате под своими полотнами.

В 2003 году она вступила в петербургский Союз художников. В 2004-м — в Общество акварелистов. С тех пор она участвовала в коллективных выставках и устроила несколько персональных — в частности в галерее Капеллы и в Доме писателя. Её картины хранятся и в Александро-Невской Лавре.

Одна из её серий — «Львы и ангелы, тайные правители Петербурга» — посвящена архитектуре города.

— Для меня петербургский ангел — реальное существо. Наши ангелы помогали прогонять нечисть от города. То же и сфинксы.

На полотнах — решётка Летнего сада, Измайловский собор, Михайловский замок, водонапорная башня, колокольня Никольского собора, сирень у Исаакия… Но центральное место занимают пригороды: сказочный Выборг, в замке которого ставили оперу «Иоланта»; мост через речку Коростельку в парке Ораниенбаума, родные петергофские места из довоенного детства: готическая вокзальная башня, Ольгин пруд с Царицыным павильоном на острове и фонтан «Самсон», а также послевоенная юность — берег в Лебяжьем. Всё написано акварелью.

— Я люблю акварель за мягкость, расплывчатость, туманность. В ней есть нечто ленинградское. Это чувствуется в воздухе, — делится Валентина Васильевна.

Продолжает создавать холсты — «картинки», как она их называет — в свои 89 лет Валентина Васильевна и сегодня.

— Рисовать — это отдых, — уверена она. — Картины уносят меня далеко-далеко. Только живопись и музыка. Когда болею, знаю: вот мне бы сейчас музыку и акварельные краски, я бы встала и поправилась сразу же…