«Рисовать охотников? Так уже не модно же»: рассказ петербургского художника Всеволода Петрова-Маслакова о героях картин, блокаде и подсадной утке

Дом художников

В свои 95 Всеволод Михайлович ежедневно пишет картины. Работает он в мастерской в Доме художников на Песочной набережной. 

Мастерская Всеволода Петрова-Маслакова — на пятом этаже. На художнике синий костюм с кляксами красок. Для подбора оттенков у него — целый шкаф. Там, над аккуратно уложенными тюбиками, подписано чёрным маркером: «индийская красная», «кобальт синий спектральный», «кадмий оранжевый», «золотистая охра»… 

На стенах стоят тотемы, сверкают камни. В стену вбиты рога и зубья, привезённые из экспедиций; грозно висит клешня рака. Всеволод Михайлович помнит каждый такой «сувенир». 

Мы проговорили с ним три часа, посмотрели картины и фотографии из поездок. И вот его рассказ. 

Подсадная утка Александра Ивановича

— С самого детства моя жизнь была связана с охотой. Мой папа, врач, был страстно влюблён в это дело. Свою любовь к хобби он прививал и мне. Еще маленького, до войны, отвозил к друзьям-охотникам. Например — к егерю Александру Богомолову, который был известен тем, что до революции ещё натаскивал собак для княгини Орловой. 

Это был интереснейший человек. Как у многих охотников, у него жила подсадная утка — специально обученная, домашняя птица, которую используют для приманки дичи. Она кричит — и на её голос слетаются селезни. Подсадная утка очень ценится охотниками. Так вот даже перебравшись в Ленинград, Александр Иванович взял с собой и утку. И в самое голодное, блокадное время, не съел её. 

Отец выписывал журнал «Боец-охотник». Вместе с легавыми собаками мы мчались стрелять дичь. Научил меня ставить капканы, набивать патроны. 

Во время блокады, когда мы остались в осаждённом городе, чтобы отвлечься, я представлял себя индейцем, Тарзаном, лесным жителем… Фантазии уносили меня из осаждённого Ленинграда.

«Мы выходили на улицы как на демонстрацию и смотрели на зарево Бадаевских складов»

— Летом 1941-го мы уехали отдыхать в Анапу. Купались в море, ели черешню. И вдруг — война. Бомбили Новороссийск. Через Москву добрались до Ленинграда. Здесь по сравнению с югом было тихо. Но лишь до начала сентября.

Жили мы тогда на Серпуховской улице, между Загородным проспектом и Обводным каналом. От Витебского вокзала подряд шло несколько улиц. С детства я запомнил городскую присказку об их названиях: Рузовская (разве), Можайская (можно), Верейская: (верить), Подольская (пустым), Серпуховская, наша (словам), Бронницкая (балерины). 

Мама и папа были врачами, их в самом начале войны комиссовали. Я же остался в квартире один. Почти опустел целый дом: только наверху, на пятом этаже, жила тётя Клава.

До войны родители водили меня на занятия рисунком в детскую школу искусств. Когда я подрос, посещал студию во Дворце пионеров (Аничковом дворце). Но в начале войны там сделали госпиталь, который работал в 1941—1942 годах. В нём лежал и брат отца дядя Вася.

Как-то раз мы сидели в бомбоубежище в подвале нашего дома, пришли дружинницы, начали назначать дежурных из молодых. Так я записался в отряд МПВО. И мы стали помогать тушить «зажигалки» — зажигательные бомбы — на крышах, на чердаках, во дворах: однажды в наш упало 20 штук. Мы успели погасить все.

Помню, на крыше смотрю в слуховое окно и вижу: вспыхнули три окна на пятом этаже, близко, напротив меня. Вот уже дворники свистят — подают сигнал тревоги. Потом на время воцарилась тишина. А затем вдруг ещё громче звук: это уже летит ракета. 

Наш дом располагался неподалёку от Витебского вокзала, Технологического института, Военной артиллерийской академии — объектов, которые немцы пытались бомбить, и разрывы совсем рядом были слышны часто. 

За то, что я тушил зажигалки, меня наградили медалью «За оборону Ленинграда» в 1943 году. Мне было 13 лет.

«Иди домой, наши блокаду прорвали»

— Военных воспоминаний у меня много. Не забыть, как вели диверсантов под руки по улицам и потом расстреливали. Как снаряд попал в одну из школ, и мы помогали детям выбраться из здания. Как по Неве в направлении пляжа Петропавловской крепости на дырявой лодке плыло тело. Но главное, что я отчётливо помню, — это прорыв блокады.

Однажды метроном включился и работал, не переставая. Сыпались бомбы и снаряды. Я глянул в сторону Пулково и увидел зарево. И вдруг мне показалось, что сейчас немцы войдут в город. Вот сюда, к нам, к Обводному каналу. На танках и мотоциклетках. У меня началась паника — и я отправился искать маму.

Просто искать. Как я на это решился — для меня до сих пор загадка. Я ведь и города толком не знал, не говоря о том, что никогда не был в больнице на Бородинской улице, в которой она работала. Но каким-то образом к вечеру добрался до неё.

У ворот сидела девочка-подросток, моя ровесница, сторож, и спала. Я подошёл к ней, попросил пустить во двор, объяснил, что внутри у меня работает мама. Она открыла.

Как только вошёл в ворота, в нос ударил запах махорки, грязи и крови. Раненых привозили сюда прямо с фронта. У них были перебинтованы головы, руки, ноги. Почти все курили.

На крыльце стояла медсестра. Я назвал ей фамилию мамы. Она кивнула и ушла.

Через время появилась женщина. Сперва я не узнал в ней маму. Глаза тёмного цвета, впалое, осунувшееся лицо. 

Домой я шёл чуть ли не вприпрыжку. Через день по радио объявили: «Внимание, внимание, блокада прорвана». А я уже об этом знал.

«Задевает и подстёгивает». Средняя художественная школа

— После прорыва блокады из Дворца пионеров перевезли раненых, он перестал быть госпиталем. Занятия по рисунку возобновились. В классе нас было всего пара человек.

Тогда же, в 1943-м, я сделал первый блокадный рисунок. Дом на соседней, Бронницкой улице, которая фигурировала в шуточной присказке для запоминания, упала бомба. Я видел, как за ранеными и убитыми приехала машина. И нарисовал это впечатление.

Позже мы стали жить с мамой. Она больше не была на казарменном положении. Переболела тифом — лежала в Боткинских бараках, но выздоровела и вернулась домой. 

Что ж, деваться было некуда. Я пошёл, сдал экзамены: натюрморт, рисунок, акварель и композицию. Конкурс был большим: поступали в основном дети, вернувшиеся из эвакуации, из Самарканда. Я посмотрел вокруг: все рисуют на тему войны. А я, остававшийся в Ленинграде, войну терпеть не мог и нарисовал… пейзаж с лодочкой. Решил для себя: будь что будет. По правде говоря, я и поступать не особо хотел. Тем не менее меня приняли. И началась совершенно другая жизнь.

Наш курс состоял из тех, кто безвыездно жил в Ленинграде, и тех, кто был в эвакуации. Мне казалось, что мы, остававшиеся, были взрослее. Наши ровесники, уезжавшие в Среднюю Азию, играли в игры. Мы — никогда. Я дружил с Юркой Морозовым (затем ставшим оренбургским художником Юрием Морозовым. — Ред.). Он был старше нас, родился в 1925 году в Оренбурге, работал на аэродроме и ещё с довоенных лет посещал художественную школу. Это заметили, в 1944-м отправили в Ленинград — учиться живописи.

Общение с теми, кто до этого был в эвакуации, у нас не складывалось. Правда, умели они куда больше, чем мы. Знали, что такое импрессионизм, рассуждали о живописи, называли фамилии художников, в том числе зарубежных, которых мы никогда не слышали. Для нас же существовали только Репин, Шишкин и Левитан… Это задевало и подстёгивало. Возникло негласное соревнование. Мы взялись за работу с удвоенной силой.

В кабинетах сидели в ушанках и варежках. Банки акварели покрывались льдом: в них замерзала вода. Пленные немцы носили сырые дрова для растопки круглой печи, которая стояла прямо в аудитории. Те шипели, но не грели.

Нагрузка была большой. У нас были и общеобразовательные предметы, и специальные. Учёба начиналась в девять утра, приходил домой я к семи часам вечера, еле живой. После этого нужно было делать домашнее задание, готовить наброски.

А позировали нам соседки моего одноклассника Витьки Сидорова (впоследствии ставшего известным ленинградского художника Виктора Сидорова. — Ред.). В самом начале войны он стал сиротой: отец умер, мать убило снарядом. Жил в большой комнате неотапливаемой коммунальной квартиры. Ему было так холодно, что он соорудил тёплый угол в шкафу. Провёл туда электричество, положил одежду и одеяла. Там же, внутри, поставил стул и стол. Прямо внутри шкафа делал уроки, и там же, сидя, спал. Я приходил к нему. Мы растапливали снег и из него варили подобие чая. На поверхности воды образовывалась плёночка от копоти. В коммуналке жили несколько соседок. Их мы и просили позировать нам для заданий. 

Постепенно я стал рисовать всё лучше и лучше. Но из средней художественной школы меня отчислили… из-за экспедиции.

Первая экспедиция

— В 10-м классе, вскоре после войны, я поехал в свою первую экспедицию. Её устроили для геолога и палеонтолога Василия Яворского, который праздновал юбилей. Он был большим учёным, составил первую геологическую карту Кузнецкого угольного бассейна. Экспедиция проходила по родным местам Яворского — спускались от верховьев реки Томь до Кемерово.

Отец знал, что мне не терпится путешествовать. Он был немного знаком с Яворским — и попросил взять меня с собой. Так я и поехал. Одежду взял мамину: перешил её гимнастёрку и полушубок в охотничий кушак. В этой экспедиции я был коллектором. Это низшая должность в геологической партии. Работа неблагодарная: днём носишь найденные геологами камни, а ночью, при свете костра, когда все спят, пишешь место, время обнаружения образца, даёшь ему номер, заворачиваешь в жёсткую бумагу и складываешь в деревянный ящик.

В то же время это было захватывающе — давишь по горной породе молотком, она расщепляется, а на ней проявляется рисунок, похожий на листья папоротника… Красота.

Тогда же я научился как следует охотиться. Ещё бы: экспедиция была голодная, с собой нам дали только мешок крупы да подобие рыбы, которая была несъедобной. Поэтому пищу добывать нужно было охотой. 

Экспедиция задержалась на 20 дней. Когда я вернулся в среднюю художественную школу, меня отчислили за то, что опоздал к началу учебного года на столь продолжительный срок. Извинений в виде собранной коллекции камней не приняли. Так что коробка с камнями у меня хранится до сих пор.

Правда, позже всё-таки восстановили. Я окончил школу и в 1950-м поступил в Академию художеств. Учился в мастерской профессора Виктора Орешникова. 

В академии я общался с Ванькой Варичевым (прославившимся ленинградским художником Иваном Варичевым. — Ред.). Он был старше — 1924 года рождения. Это один из тех людей, которые у Вороньей горы — под Пулково — разрывали кольцо блокады. Его многократно награждали.

«Барская забава»

— В академии мы рисовали на темы, связанные с соцреализмом. Практику проходили на заводах и в колхозах. От нас требовали воспевать Гражданскую войну, труд… Найти в этом своё — спеть, а не исполнить перепев — было не так-то просто. 

Я учился на отлично». За это мне платили репинскую премию и я получил путёвку на Академическую дачу — творческую базу художников в Вышнем Волочке. Там я провёл четыре месяца. Принимать результаты работы на даче приехал художник Александр Бубнов, представитель московской школы. Он увидел, что мы рисуем в стиле соцреализм, а я ещё и немного свою любимую природу, и сказал мне: «Езжайте в лес, стройте зимовье, будете учиться рисовать природу».

Вместе со мной Бубнов отправил и моего приятеля. На лошадях по снегу мы приехали в лес недалеко от той же дачи (под Тверью, она тогда называлась Калинин). На сухом месте, у бугра, построили землянку. Вскоре присоединился и сам Александр Павлович. Привёз продукты и тоже остался с нами.

Рисовали мы все трое каждый день. Я смотрел и понимал, что живопись Бубнова — другая, московская. Он иначе использовал краски, сочинял из них. Я вдохновлялся.

Потом я приехал в Ленинград, пришёл домой, наткнулся на оставшиеся с детства от отца журналы «Боец-охотник». Перед глазами замелькали образы нанайцев, эвенков, якутов… И меня осенило: конечно, именно охотников!

«Машинист вышел на обед»

— Я понял, что должен разрабатывать тему национальной охоты. Начал с Дальнего Востока. Отправил письмо в Управление охотничьего хозяйства Хабаровска: «Я молодой художник, хочу узнать быт и нравы охотников-промысловиков». Пришёл ответ, дали добро.

Я положил ящик принадлежностей — кисти, краски, мольберты. Взял ружьё, патроны и порох, зимнюю одежду. Ящик весил 50 килограммов. Сдуру не подумал, что следовало сделать ручки.

Сперва сел на поезд до Комсомольска-на-Амуре, оттуда — севернее, к нанайцам, в посёлок Дуки в Солнечном районе Хабаровского края. К подобию перрона подошёл небольшой состав всего из трёх вагонов — двух пассажирских и одного товарного. Начался ливень. Кое-как загрузил ящик в товарный вагон и сел в поезд. Крыша протекала, я забрался под полку.

В пассажирских вагонах ехало всего несколько человек. Света не было. Вдруг поезд остановился. Проводница объяснила: «А у машиниста в соседнем посёлке, что за пять километров отсюда, живёт тёща. Он пошёл пообедать. Скоро вернётся».

Спустя три часа поезд заскрипел. Поехали. Я к тому момента остался один в вагоне. Вдруг проводница кричит: «Чего сидишь?» Я: «Мне в Дуки надо». Она: «Приехали. А ну выходи, сейчас обратно поедем».

Я выскочил под ливень. Машинист скинул мой ящик на землю. Кругом не было видно ни дома, ни полустанка, только где-то вдали кричали и пели под гармонь. Я подлез под ящик, ругая себя за то, что не сделал ему ручки, и поволок в сторону звуков. Там деревенские мужчины провожали новобранцев. Я объяснил, что мне нужно в Дуки, к охотнику Михаилу Каменному. Те его знали и подвезли.

Иду к калитке, вдруг подскакивает пёс на цепи, лает, вот-вот дотянется. Прохожу боком. Стучу в дверь. Фонарик зажёгся. Женский голос спрашивает: «Кто?» Говорю: «Художник, из Ленинграда, в командировку». Фонарик погас.

Тот молчит, карабин убирает, добавляет: «Ну, заходи. На полу ложись». Я на такой ночлег не роптал: слишком устал. Бросил полушубок и лёг. 

Проснулся. Тишина. Не могу сообразить, где я. Приходит пожилая женщина: «Иди чай пей». Вскоре вернулся хозяин — охотник Михаил Лукич. При свете дня я увидел, насколько крепким он был. Как художник, сразу влюбился в образ: огромные руки-лапы, богатырь.

Михаил Лукич приказал открыть ящик. Я достал мольберты, краски и ружьё. Оно было хорошее, дорогое, и ему понравилось. Позже мы поехали на охоту. Каменный увидел, что я хорошо стреляю. Так я стал внедряться в охотничью среду. Мы с ним много где бывали. Ночью ходили на рыбалку. Я лежал на носу лодки и светил фонариком в темноте, чтобы не наскочить на камень. Дремали прямо на мокрых камнях. И затем, когда я уехал, продолжали общаться — вплоть до смерти Михаила Лукича. С его внуками мы на связи до сих пор. 

«Нота в песне»

— После этого я стал много ездить. То с геологическими экспедициями, то с охотничьими промысловыми бригадами. Дальний Восток, Сибирь, Алтай… Но ещё Урал, Архангельская область, Таймыр, Коми. 

Среди моих друзей — учёные и охотники, соболятники, егери. Подружился я и с нанайцам Никитой Дзяпом, о котором некогда читал в журнале «Боец-охотник»: он был известен тем, что выжил после того, как на него напал медведь.

Но дружба с местными складывалась не сразу. Сперва требовалось заслужить доверие. Они не тотчас принимали меня за своего, поначалу относились ко мне, художнику, с недоверием. Но когда подмечали, что я умею ухаживать за полудикими лошадями, стреляю дичь и зверя, тащу нарты с собаками, ловлю хариуса, то проникались и проявляли уважение. Тем более что себе ничего из того, что поймал, не брал. 

Этюды я делал постоянно. Именно маленькие зарисовки. Большие картины, написанные масляными красками, просто не успели бы высохнуть. Для объёмных полотен многое можно придумать. Но для этого с натуры нужно было запечатлеть детали, кусочки природы. Мне достаточно взять ноту, как в песне. А остальное достроится само.

Пожалуй, это качество передалось и моим детям. Я женился на третьем курсе. Моя супруга была врачом и биологом, кандидатом наук. У нас родились сын и дочь, которые тоже стали художниками. Мой сын Михаил — ведущий маринист, совершивший немало морских походов. У него тонкое восприятие колорита. Он видит цвет так, будто играет на скрипке. У него есть цветовой слух.