«И уже не город вокруг тебя, не люди, а только ты, маяк и море»: профессия фаролог

Ответственность перед птицами

Разговаривать с фарологом нужно, разумеется, у маяка. Когда встал вопрос, к какому ехать, Ира предложила Петергофский южный маяк. Мы выбрали один из самых холодных — и солнечных — дней и отправились туда по заснеженной дамбе. Высадились у Нижнего парка, Ира взяла с собой зёрна.

Пока мы спускаемся по лестнице, она раскидывает семечки для птиц. Голуби налетают сразу. Синицы с голубовато-жёлтым оперением — лазоревки — скромно жмутся в сторонке, боясь подпрыгнуть ближе.

— Держи, держи, — ласково говорит Ира драчливым голубям, — только маленьких не обижай, — и бросает семечки. Во время отвлекающего манёвра лазоревки слетаются к ней на ладони. Без внимания не остаётся и степенный дрозд, до того сидевший поодаль.

Ира обязательно приезжает сюда зимой — кормить птиц.

— Как я выяснила, читая документы в архивах, на многих маяках имелись орнитологические станции. Смотрителям выдавали бюллетени, чтобы те записывали, сколько птиц увидели, каких, а ещё… сколько птиц разбились, — объясняет Ира. — Птицы летели на свет маяка, ударялись о стекло и погибали. Позже придумали сетки, которые устанавливали, чтобы смягчить удар. Но я до сих пор чувствую маячную вину и ответственность перед новыми птицами.

Тем временем синицы вспархивают с рук Иры, а мы продолжаем путь по искрящейся от солнца белой аллее. И вот перед нами — невысокий маяк.

— Посмотрите, какой крохотный, — показывает она. — Внутри могут поместиться два человека, но в фонарном сооружении даже один не встанет в полный рост. Окошечки небольшие. Маяк-малыш. Автор проекта Франц Карлович Сан-Галли в чертежах трогательно называл его маленьким маяком. Сам Сан-Галли известен петербуржцам по магазину на Невском проспекте, в котором продавались изделия основанного им же чугунолитейного и механического завода. А на Лиговском остался Сангальский сад — названный в честь Франца Карловича, владельца соседней усадьбы. 

Открывается вид на залив — белый и пронзительно тихий, контрастирующий с привычными для Петергофа летними фонтанами и шумом.

— Этот маяк — один из немногих в акватории Невской губы, чья конструкция сохранилась с XIX века, — рассказывает Ира. — В таком виде его возвели в 1887 году. Министерство императорского двора выдвинуло условие — ни одно дерево Нижнего парка не должно было пострадать. В 1892 году маяк посетили Александр III и его сын, великий князь Михаил Александрович. В вахтенном журнале осталась запись: «Гости прибыли утром […] и весьма подробно осмотрели маяк […], остались довольны его содержанием».

Пока направляемся к Монплезиру — высыпать в кормушки оставшиеся семечки для скворцов и лазоревок — расспрашиваем Иру о её профессии.

«Маячная библия»

— Когда ты начала изучать маяки?

— Я родилась и выросла в Кронштадте. Море всегда находилось рядом. Куда ни пойдёшь, всё равно окажешься на побережье.

Мой папа — военный моряк. Мама была фармацевтом в войсковой части. Папа часто брал нас с собой на катере, так что моей детской площадкой был Финский залив. Помню чувство: ты в своём родном городе, а у тебя… экспедиция!

Поначалу меня вдохновляли и волновали форты. А потом уже — маяки. Постепенно я стала замечать, что они разные: железобетонные, чугунные, кирпичные, стальные… Мне было интересно узнать, когда их возвели. Потом я прочитала книгу Туве Янсон «Папа и море» из серии о муми-троллях. Перечитывая этот текст во взрослом возрасте, я поняла, что это — своего рода маячная библия. 

— А училась ты… на фаролога?

— На фарологов пока не учат. По профессии я преподаватель. Правда, однажды, в бакалавриате пединститута, прогуливала пары рядом с маяком…. Это было захватывающе: врываешься на катере, и уже не город вокруг тебя, не люди, а только ты, маяк и море. 

Я работала учителем в школе, но продолжала держаться воды. Следила за кругосветной экспедицией барка «Седов». Провожала его из Кронштадта, в режиме реального времени следила за перемещениями на сайте MarineTraffic, встречала на набережной Лейтенанта Шмидта.

Сначала помогала проводить морские экскурсии по фортам и маякам, затем работала в Музее маячной службы, начала составлять статьи и книги, выступать научным консультантом на съёмках документальных фильмов. Мне интересно разбираться с техническими устройствами, которые отвечают за работу маяка. Вот уже восемь лет моя работа так или иначе строится вокруг фарологии. 

Фарология

— Как строится день фаролога? Это специальность, в которой во многом сам создаёшь и рутину, и дисциплину, и дедлайны?

— Много времени я провожу в архивах. В частности — в архиве ВМФ. Заведующая читальным залом Елена Никандрова много лет помогает мне найти нужные документы, помогающие сделать маленькие открытия. 

Например, хочу узнать, что было с характером огня в такой-то год — и отправляюсь в архив или библиотеку. Характер огня — это количество проблесков, их длительность и цвет. На картах и в «Огнях и знаках» это выглядит как шифр. Например, характер огня маяка Топы Белого моря «Бл Кр Пр 3с» значит секторный белый и красный проблесковый огонь с периодом три секунды: полсекунды света и две с половиной секунды темноты. Характер отличает маяк от других маяков и светящих навигационных знаков. Свет последних слабее, он распространяется только на 10 морских миль.

Маяки — живые организмы, у каждого из которых — личная эволюция. Некоторые переходили из одного состояния в другое: маяк Стирсудден на северном берегу Финского залива неоднократно перестраивался. Другие были возведены раз и навсегда. 

Кроме того, я езжу на маяки и устраиваю лекции о них в самых разных местах: в цветочном магазине, детском саду, лектории Петропавловской крепости. 

— Есть ли у фарологов профессиональный праздник?

— В России главные маячные праздники — День маячной службы 8 июня и День гидрографической службы 13 октября. Ещё приятно вспоминать дни основания маяков. Например, маяк Толбухин, расположенный недалеко от Кронштадта, был основан 28 августа 1719 года и близок мне, потому что почти совпадает с днём моего рождения — 27 августа.

— С чего началась фарология? Какие люди стояли у её истоков?

— Фарологии не было бы без морских офицеров. Они строили и ремонтировали маяки, возглавляли Гидрографический департамент или Маячное отделение Гидрографического управления.

Он проектировал башни маяков и знаков, учитывая технические новшества: для постройки выбирал камень или кирпич, фонарные сооружения наконец стали металлическими, а источником света маяков вместо костров стали масляные лампы с рефлекторами. В России Спафарьев первым узнал про изобретение Огюстена Френеля — маячную линзу — и заказал из Франции лекала для изготовления небольшой линзы на Стекольном заводе в Петербурге.

Он же составил атлас маяков Финского залива и при нем стали издавать «Описание маяков и знаков Российской империи». В то время это было руководством для мореплавателей. Теперь — важнейшим источником, по которому можно восстановить историю переоборудования маяков и знаков. 

Теперь проводятся и Спафарьевские чтения — большая конференция, на которой профессионалы и любители маячной службы делятся результатами исследований и практики. 

Попасть на маяк

— Ты упоминала, что мы поехали сюда, на Петергофский южный маяк, потому что он доступный. Насколько сложно попасть на маяки России?

— Многие маяки страны, в частности, морские — режимные объекты и подчиняются Минобороны. Чтобы попасть на них, нужно получить разрешение. Озёрные и речные маяки находятся во внутренних водах и относятся к Минтранспорта. Но и возле них стоят таблички «Проход запрещён». Это нужно для безопасности и смотрителя маяка, и посетителей. Многие сооружения требуют ремонта. 

Маяки — это закрытая тема. Музеев на маяках России почти нет. Когда я хочу поделиться исследованиями о них, то стараюсь, чтобы люди, которые за них отвечают, знали об этом. Потому что только вместе можно сделать хорошее — например, ускорить процесс ремонта. Нельзя с ноги открывать дверь в систему. 

— В других странах маяки более открытые?

— Не везде. Например, в Италии тоже закрытые. Близко к ним не подойти, это военные объекты. Там я видела только два открытых, музеефицированных маяка: в Генуе и в Триесте. В Генуе представлена экспозиция маячной техники. Можно забраться на один из ярусов этого маяка. В Триесте же внутри маяка есть лифт, и маленькие группы туристов поднимают на нём на открытую площадку. Но ни там, ни там посетитель не может попасть к линзе или к светодиодному аппарату. То, что находится наверху — линза маяка, его сердце, продолжает принадлежать военным и государству. А всё, что ниже, — отдаётся под музей. Им могут владеть частные лица, как в случае Генуэзского маяка, вход на который платный. Или средства на поддержание выделяет город — как в Триесте, на маяк которого свободный вход. Оба находятся в замечательным состоянии, за счёт интереса публики финансируется их ремонт.

Поближе с открытыми для посещения маяками мы познакомились уже в Японии. Там есть 16 музеев-маяков. Я очень хочу, чтобы мы — Россия — тоже в какой-то момент пришли к такой открытости, чтобы у всех хватило на это сил. Потому что представители других стран тоже боялись. Ещё бы: маяк — сложнейшее инженерное сооружение с техникой — нужно музеефицировать! Задачка со звёздочкой. Но при этом многие смогли это сделать. И раз уже есть их опыт, то можно дружить с ними, взять за основу и создать такое же для нас. Начать можно было бы с береговых маяков, которые находятся в относительной доступности.

«Из Петербурга в Осаку с велосипедом» 

— Как ты попала в Японию? 

— Маршрут по Японии составлял мой молодой человек, тоже любящий маяки. Путь впечатлил сотрудников консульства, наш план показывали другим туристам чуть ли не как эталонный. Там было прописано всё для трёхнедельной поездки: ближайшие кемпинги, их телефоны, адреса. Конечно, всё пошло не так. 

Мы прилетели со своими велосипедами. Привезли их в Осаку из Петербурга и тотчас помчались на маяки, сначала севернее в Цуругу и Такаоку, потом южнее на полуостров Миура и дальше вдоль берега обратно в сторону Осаки. Карабкались в горы, проезжали по 60-80 километров в день. 

Принято думать, что японцы холодные. Но все, кто встречал нас на велосипедах, в шлемах и с огромными сумками с палаткой, посудой, спальником и прочими вещами — поддерживали.

Иногда мы настолько уставали, что не могли доехать до официального кемпинга. Один раз заночевали у подножия маяка, на берегу, с которого было видно Фудзияму. На утро я подошла к воде, нашла плиточку маяка и осколок посуды с синей чешуёй. Почувствовала себя древним археологом. 

Посещали, конечно, и маячные музеи. Они интерактивные, изобилуют экспонатами, там всё можно покрутить, понажимать, взглянуть на макеты, войти в маячную башню. Именно там мы купили и маячный паспорт, полушуточный документ, который действует во многих странах мира. И туда ставили печати из посещённых музейных маяков. У каждой страны свои маячные паспорта. 

Пожалуй, Япония — самое счастливое путешествие по маякам. Также я ездила по маякам Израиля, Италии, Словении. Изучала маяки Азербайджана. 

«А внутри надпись: "Париж"»

— Какие ощущения у тебя были, когда ты впервые увидела линзу маяка вблизи?

— Наиболее запоминающаяся встреча с линзой произошла на маяке Таран в Калининградской области. Это был 2019 год. Мы были в экспедиции. Смотрителем там служит Михаил Яковлевич Васильев, которого я ласково называю Маяковлевичем. На маячной башне, внутри фонарного сооружения, произошло чудо.

Смотритель уже начал спускаться, а фотографу нужно было сделать снимок в пустом фонарном сооружении. А я спряталась и попросила нашего фотографа Андрея Стрельникова пустить к линзе. Линза там второго разряда, объёмная (всего есть шесть разрядов, первый — самый крупный) — и никто не знал, откуда она. Маяки Калининградской области сложно исследовать: вся история до 1945 года хранится в немецких архивах.

И вот, смотрю на линзу, приглядываюсь к металлическим частям и нахожу… буквы. 

Мой голос слышит Михаил Яковлевич, успевший спуститься. Тут же мчится вверх, к нам, у него в руке маленький ножичек, он счищает грязь, а внутри надпись: «Париж». И я понимаю, что это французская линза — не немецкая, не английская. Какая именно — атрибутировать сложно. Либо «F. Barbier», либо «Sautter-Harlé», либо «Henry Lepaute». Но французская. Маленькое чудо. Открытие. 

Козы на Тютерсе и куртка лондонских почтальонов

— Как часто профессия смотрителя в России передаётся из поколения в поколения? Много ли в стране маячных семей?

— В XIX и XX веках существовали целые маячные династии. Люди укоренялись, врастали в место, воспитывали на маяке детей и передавали дело.

Сейчас смотрителей стало меньше. Многие маяки автоматизированы. С автоматизацией связана экологическая проблема. Ряд советских маяков в 1980-е был оборудован РИТЭГами — радиоизотопными термоэлектрическими генераторами. Сегодня многие знаки питаются энергией от ХИТов — химических источников тока. К сожалению, вблизи многих маяков и знаков можно встретить отработанные батарейки и аккумуляторы, загрязняющие окружающую их природу.

Автоматизировать некоторые маяки было бы даже гуманно по отношению к смотрителям. Толбухин маяк расположен на маленьком островке. Вроде бы он находится и близко к Кронштадту, но, если чуть-чуть заштормит, то на надувной лодке — единственном плавсредстве смотрителей — до города уже не доберёшься. В местах, где людям сложно жить, есть смысл автоматизировать маяки.

Из всех смотрителей России, с которыми я знакома, по наследству эта профессия передалась только в одной семье. Татьяна Дмитриева — представитель династии. Она трудится на Шепелёвском маяке. Помню её папу. 

Неспроста его дочь осталась там. Она тоже включает и выключает маяк, ведёт вахтенный журнал.

— Какие они — смотрители маяков? 

— Первые смотрители, с которыми я познакомилась близко — Виктор Витальевич и Александр Сергеевич — работали на маяке Сескар в восточной части Финского залива. Шёл 2019 год. Я только начинала изучать маяки и чувствовала себя скованно, потому что не знала, о чём могу говорить, а о чём — нет, что может задеть их. Но они сразу окружили меня заботой. Помню, как Виктор Витальевич увидел, что я продрогла и накормил рассольником. Налил огромную тарелку супа. Хлеб режет, а я смотрю: красивый такой хлеб. Он говорит: «А я его сам испёк. Это мой хлеб». Угощал вареньем из черники, собранной в лесах Сескара. В фонарное сооружение я поднималась с кружкой чая. А когда мы отчаливали от маяка, Александр Сергеевич специально включил маяк, чтобы тот мне подмигнул на прощание.

На Балтике смотрителям островных маяков приходится сложно: судно с провизией и топливом приходит только два раза в год, согласно порядкам навигации. Так происходит и на острове Большой Тютерс. И тем не менее, там живут не черствеющие люди.

Это был 2020 год, всё закрылось на карантин. Я тогда работала в Музее маячной службы. Хотела продолжать изучение документов о маяках, но архивы были закрыты. И в апреле директор музея позвонил и говорит: «Слушай, тут люди хотят в экспедицию на Тютерс, Гогланд и Родшер — и им нужна научная консультация. Поедешь?»

И мы поехали. Студентам-видеографам одного из московских военных институтов надо было снять фильм о маяках во время Великой Отечественной войны. Это было начало мая, и мы шли на надувной моторной лодке по заливу. Был снег с дождём, у меня был минимум походной одежды. На Тютерсе нас встретила смотрительница Юлия Рыбакова. И сразу поделилась своей тёплой курткой лондонских почтальонов из непродуваемой мембраны — дала её мне и настояла на том, чтобы я забрала её с собой в обратную дорогу. 

На острове было два смотрителя: Юля и Дима. Кроме них, на нём жил замечательный пёс Янис, длинный, немного сутулый, с блестящей белой шерстью. Борзая. Но он был не единственным из животных острова. Помимо Яниса, там обитали козы, козёл и козлята. Ещё до того, как стать смотрительницей маяка и столкнуться с неженской работой — колоть дрова, управлять грузовиком, коробка передач которого находилась позади — Юлия была козоводом и сыроделом. И продолжала это делать. Вместе мы кормили козлят. Она наливала молоко в детские бутылочки и поила их.

Я смотрела на эту жизнь и думала, как люди на острове, оторванные от Петербурга на много миль, живут со своими радостями и испытаниями. Острову с ними повезло.