Один педагог и 138 спасённых детей. Рассказ воспитанницы детдома инвалидов о блокаде

Судьба одного альбома

— Этот альбом мы, выпускники и работники детдома инвалидов, составили в память о тех днях, — говорит 86-летняя Валентина Дмитриевна, протягивая книгу с жёлтой обложкой и надписью «Наш дом — детский дом». Живёт она недалеко от «Комендантского проспекта» и Коломяг, где одно время и располагался тот самый детский дом.

Всего в альбоме 70 страниц. Воспоминания перемежаются чёрно-белыми снимками.

— Главными авторами-составителями стали мои друзья — Даня Юрченко, Галя Чумак и Тома Тимофеева, — показывает Валентина Дмитриевна на фотографии авторов, размещённые на первой странице альбома. — Все мы — люди с физической инвалидностью, но благодаря воспитателям не потерялись в жизни. Получили высшее образование — кто-то стал учителем, кто-то — юристом, кто-то — экономистом, кто-то — часовых дел мастером… У каждого — около 40 лет стажа.

Идея сделать альбом принадлежит Даниилу Юрченко. Именно он (без ног и с атрофированными руками) собрал все документы и фотографии. Вот только удалось это не сразу.

— Даня отнёс материалы в редакцию благотворительной газеты «Русский инвалид», — вспоминает Валентина Дмитриевна. Но там случился пожар — и все документы и фотокарточки сгорели. Так что тот экземпляр, который мы держим в руках, — уже вторая версия.

В 2010 году на свои средства выпускники детдома всё же издали альбом небольшим тиражом — 30 экземпляров. Его выложили в интернет, а бумажная версия стала раритетом. Так что дополнительно Валентина Дмитриевна составила ещё один, уже собственный альбом. В нём нет текстов — одни фотографии всех тех, с кем она росла. 

— Сегодня из воспитанников детдома остались только я да Галка Метелькова (Тюляпина), — произносит Валентина Дмитриевна.

Детдом инвалидов Ленгорсо № 2

До войны семья Фомичёвых жила на Лиговском проспекте. Валя родилась в 1939-м году. В год перенесла полиомиелит, парализовало ноги. В 1941-м отец ушёл на фронт и вскоре пропал без вести. Мама с дочерью же оставались в городе. Уезжать не хотели. 

— В Ленинграде у мамы были родные — отец и сестра. К тому же, перевезти меня, четырёхгодовалого ребёнка, инвалида первой группы, ей было очень сложно, — констатирует Валентина Дмитриевна. 

Однако в 1942-м семье перестали выдавать продуктовые карточки, и мама Вали отправилась в Ленинградский городской отдел соцзащиты (Ленгорсо). Он занимался вопросом провизии, а также отвечал за все детдома.

— Позже мама вспоминала, как сидела в Ленгорсо, и, уткнувшись головой в ладони, плакала, — приводит эпизод Валентина Дмитриевна. — Вдруг к ней подошла женщина. Спросила, почему плачет. Мама объяснила: карточек не дают, просят уезжать. 

Так 30 октября 1942 года маленькая Валя попала в Детдом инвалидов Ленгорсо №2, предназначавшийся для детей с физическими недостатками — у некоторых были ампутированы руки и ноги, другие перенесли полиомиелит и передвигались с большим трудом; третьих перевели из института хронического туберкулёза. Официально учреждение открылось незадолго до того, в начале октября. Валя была одной из первых пяти, кто в нём воспитывался. 

— Сперва пережить разлуку с мамой мне было очень сложно, — вздыхает Валентина Дмитриевна.

В первые годы нахождения в детдоме мама забирала Валю к себе на каникулы. После войны она хотела взять её насовсем, но к тому времени во второй раз вышла замуж, у неё родились две дочери. Места для Вали в квартире не было. 

— И, хотя детдом был платным — сто рублей в месяц, и маме было нелегко: её зарплата составляла 360, мы решили, что я продолжу жить в детском доме, — рассказывает Валентина Дмитриевна. 

Рядом с пересыльной тюрьмой: улица Глинская

Детдом инвалидов — общее название. Он менял адреса. Сперва располагался на Глинской улице, 3/4. Там, в доме возле Александро-Невской Лавры и реки Монастырки до революции был приют для арестантских детей принцессы Евгении Ольденбургской. Позже рядом разместили пересыльную тюрьму и больницу. Там они функционировали и в 1942-м, когда в здании оказались воспитанники детдома.

— Постепенно я свыклась с мыслью о том, что нужно жить вдали от мамы, — добавляет Валентина Дмитриевна. — Здание на Глинской было просторным. Его называли палатами. Помню, как мы играли в пятнашки в длинном коридоре. Бегали — точнее ползали — наперегонки. Нам, детям, было интересно всё, особенно соседняя тюрьма. 

Те дети, которые могли передвигаться, забирались на забор — и сквозь колючую проволоку смотрел на заключённых. Слышали лай сторожевых собак, крики конвоиро: любопытство брало своё.

— В 1943 году во двор здания на Глинской попала бомба, — говорит Валентина Дмитриевна. — Провалилась крыша, окна выбило. Нас переселили в подвал. Дом нуждался в ремонте, но до прорыва блокады это было немыслимо. Весной 1944-го здание закрыли на ремонт, а нам временно выделили комнату в Коломягах, в доме графа Граббе. И какой это был дом!..

Бывший графский особняк

— Представьте себе дом с башнями, колоннами… На первом этаже — роскошный вестибюль и три зала — жёлтый, розовый и танцевальный. Огромные окна, лепнина. На улице — дубы и пруд с кувшинками. Не роскошно ли? Ещё бы — это бывший графский дом. 

Некогда особняк на Главной улице, недалеко от станции Коломяги Озерковской ветки железной дороги, принадлежал камергеру Императорского дома и статскому советнику Николаю Граббе. В 1913 году он умер, усадьба досталась вдове, которая эмигрировала после революции. В военный период там разместили воспитанников сразу нескольких детдомов — Детдома для детей с идиотией и Дома хроников, в которых ухаживали за детьми с нарушениями психики и лежачими детьми с ДЦП. Туда же после закрытия на ремонт здания на Глинской улице подселили и воспитанников Детдома инвалидов Ленгорсо №2, в том числе Валю. 

— В подвале были столовая, хозчасть и ванна, — описывает Валентина Дмитриевна. — Наверху — комнаты мальчишек и большая — 35 метров квадратных — девичья. Имелся и чердак.

В 1945 году первое здание Детдома инвалидов Ленгорсо №2 на Глинской улице, у Лавры, отремонтируют, и воспитанники вернутся туда — ещё не зная, что через пару лет навсегда поселятся в Коломягах. 

Емельяныч 

Тем временем из эвакуации стали приезжать воспитанники перевезённых в тыл детдомов, а с фронта возвращались воспитатели.

— У нас было много воспитателей, но отдельного рассказа заслуживает история Алексея Емельяновича Козлова, или просто Емельяныча, как мы его ласково звали, — говорит Валентина Дмитриевна. — Мы познакомились в 1946 году, когда детдом находился на Глинской улице. Емельяныч был учителем арифметики. До сих пор помню его голос: «Фомичёва, к доске!» Ребята постарше рассказывали, как он спасал их во время блокады.

До войны Алексей Козлов работал в Новом Петергофе. Там, у Гостилицкого шоссе, недалеко от фонтанов и железной дороги, соединявшей Ораниенбаум с Ленинградом, в детдоме для инвалидов жило 138 детей и подростков. Большинство из них были неходячими или передвигались слабо — их называли «ползуны».

— О том, что началась война, в детдоме узнали поздно, — объясняет Валентина Дмитриевна. — Уже тогда, когда немцы вышли к Финскому заливу, отрезав Петергоф от Ленинграда. Образовался «ораниенбаумский пятачок». 

Петергоф всё чаще подвергался артобстрелам и бомбардировкам. Оставаться там становилось опасно.Тогдашний директор детдома и его заместитель, по воспоминаниям, уехали, оставив неходячих детей. По-прежнему работали всего несколько сотрудников. Среди них — родившийся в многодетной крестьянской семье Алексей Емельянович, его жена Анна Ивановна да «нянечка» — старая уборщица Паня. 

Поскольку детдом с «ораниенбаумском пятачка» в Ленинград было не эвакуировать, Алексей Козлов стал пытаться перевезти его воспитанников в другое, более безопасное место, подальше от аэродрома и железной дороги. Сделать это было непросто: машину с водителем забрал военкомат. В распоряжении воспитателей детдома оставалась разве что лошадь с телегой и ручная тележка. При помощи этих нехитрых приспособлений предстояло транспортировать больных детей и имущество детдома.

Сперва группа отправилась из Нового Петергофа в Большую Ижору. Скоро провизия закончилась, наступили холода. Алексей Козлов отправился по льду Финского залива в Ораниенбаум — просить помощи. Детей удалось перевезти в другую точку — посёлок Мартышкино под Ораниенбаумом. Жили они там в землянках. 

— Однако и там долго находиться было невозможно. В начале 1942-го Алексей Емельянович по льду пошёл к Ленинграду, в Ленгорсо. Там очень удивились его приходу. О детдоме Петергофа точно забыли…

Сотрудники Ленгорсо выдали воспитателю деньги на продукты, и в апреле, в один из последних дней, когда машины ещё ходили по льду, детей отправили в Кронштадт, затем — в Лисий Нос, оттуда — на поездах — в Ленинград. Разместили их на Глинской улице.

Многих детей в апреле и июле эвакуировали в глубь страны — в Горьковскую (Нижегородскую) область, в деревню Большую Епаховку. Там же, в одном из детдомов — Понетаевском — находилась и Таня Савичева. Друзья Вали знали её. Правда, Таня уже была очень слабой, и её отправили в Шатковскую больницу, где 1 июля 1944 года девочка скончалась. 

Тем временем в Ленинграде, после эвакуации детей в 1942 году здание приюта для инвалидов на Глинской «законсервировали». Правда, вскоре поняли, что Ленинград быстро полнится больными детьми, в том числе пострадавшими от бомбёжек и артобстрелов, и открыли снова. 

Алексей Козлов же проводил детей и жену в эвакуацию, после чего отправился на фронт. Он участвовал в боях на Курской Дуге, дошёл до Берлина. В 1946 году вернулся в Ленинград. И прямо с вокзала поехал в детдом на Глинской, где его уже ждали жена и воспитанники. 

Конь Битюг и ворона Шурка. После войны

До 1949 года Детдом инвалидов Ленгорсо №2 располагался в отремонтированном здании на Глинской улице. Детей учили общеобразовательным предметам, а ещё мальчиков — сапожному мастерству, девочек — швейному.

— Запомнились уроки Марьи Ивановны Кмидт по русскому и литературе. Пушкинистка она была страшная! Какое-то время она работала в Пушкинском доме и всё время цитировала поэта,— смеётся Валентина Дмитриевна.

Будни проходили весело. 

— В детдоме был конь по кличке Битюг, и на повозке мы ездили то на рынок, то в баню у Лавры. Летом нас вывозили на природу, в Вырицу. Там мы сидели в лесу, купались в речке, смотрели окрестности.

Умная была девка! — хвалит Валентина Дмитриевна. —Правда, позже у нас появился второй конь, по прозвищу Орлик, который случайно задавил нашу ворону Шурку. Вот и плакали же мы.

Но всё-таки бо́льшую часть года дети проводили на Глинской улице, а не на природе, а рядом с ними по-прежнему находились обнесённые колючей проволокой казармы для заключённых.

— Воспитатели считали, что такое соседство плохо скажется на нашей психике. Потому в 1949-м новый директор Анастасия Михайловна Лукашенко перевела детдом в более благоприятное место, на природу — в уже знакомый нам графский дом у Удельного парка — в Коломяги.

Так два детдома поменяют местами — Детдом для детей с психическими заболеваниями и ДЦП переведут на Глинскую, а Детдом инвалидов Ленгорсо №2 окончательно переехал в Коломяги.

«Остановите, вагоновожатый!»

— Когда мы во второй раз приехали в графский особняк, там было, пускай и красиво, но пустынно. Емельяныч решил преобразить место. Каждому дал занятие под силу. Первые сажали сад: яблони, вишни, сирень. Вторые разбивали клумбы, делали дорожки. Третьи стругали скамейки, качели, вбивали забор, сооружали поле для футбола. Четвёртые сажали капусту и морковь на огороде. Пятые кормили скот. Держали мы теперь не только лошадей (будь Орлик неладен), но также козу и поросят. Летом мы плавали в пруду, прыгали с тарзанок. Зимой катались на санках — неходячих аккуратно привязывали к ним.

В детдоме действовали кружки рисования, драмкружок, духовой оркестр. В нём принимала участие и Валентина Дмитриевна. 

Устраивались экскурсии.

— И куда-то нас Емельяныч только не возил! — восклицает она. — В ТЮЗ, Театр Музкомедии, Эрмитаж. И ещё — цирк. В Коломягах садились на автобус, доезжали до Энгельса, затем пересаживались на трамвай, и так добирались до цирка. На мосту Белинского трамвай не останавливался — было запрещено. Но Емельяныч уговаривал вагоновожатого. Иначе ему было не перенести всех неходячих. Одного возьмёт, перетащит на себе через дорогу, поставит, тот кое-как стоит. И за вторым бежит. И так группу из 24-х человек. Не знаю, когда Алексей Емельянович успевал бывать дома и отдыхать. Он всё время был рядом с нами. Мы просыпались — он уже был тут. Мы засыпали — он ещё был рядом. Такой был человек.

Алексей Козлов проработал в детдоме до 1969 года, до расформирования, после чего вышел на пенсию и жил в деревне Войносолово в Ленинградской области. После выпуска дружба с воспитателем продолжалась.

— Когда нам исполнялось 18, мы выпускались из детдома, но он продолжал следить за тем, как складывается наша жизнь, помогал. После детдома многим было негде жить. Единственным вариантом был Дом инвалидов у Смольного. У меня, в отличие от других, жива была мама, но в её квартире для меня не хватало места. Как и для многих моих друзей, Емельяныч выхлопотал мне комнату, тоже в Коломягах. 

Юрка, который остался должен пять копеек

— А это мой Юрка. Его детская фотокарточка. А там, в шкафу, за стеклом, — взрослая. — Он у меня был красавец, — Валентина Дмитриевна показывает на портрет за стеклом. Там — улыбчивый человек с ямочками на щеках. 

Муж Валентины Дмитриевны Юрий Максимов тоже воспитывался в детдоме инвалидов. Он родился в 1939-м, рано осиротел: отец погиб на фронте, мать в блокаду. Его эвакуировали на Алтай, где он попал под машину, получил переломы ног, после чего хромал. Так в 1946-м он оказался в Детдоме инвалидов Ленгорсо №2.

— В Коломягах у нас был физиотерапевтический кабинет. Врач Дмитрий Бобровский, сам с ограниченными возможностями, лечил детей: облегчал тяжёлые параличи. Некоторые дети, которые могли только ползать, начали ходить! И я сама пошла, — рассказывает Валентина Дмитриевна.

Юрий Максимов после операции, которую ему сделали в детдоме, прекратил хромать.

— Впрочем, — задумывается Валентина Дмитриевна, — это я сейчас вам говорю: мой Юрка. Сказать по правде, поначалу он мне и не нравился: мальчик и мальчик. Много дурил: ему объявляли выговор. Помню только, когда стало вдоволь хлеба, он мог съесть больше всех! Однажды он сказал, что доедает двенадцатый кусок… Наголодался. Да и вообще, мне другой мальчик был больше по душе.

После выпуска Валентина Дмитриевна ничего о Юрии не слышала. Она окончила институт лёгкой промышленности и работала в швейном ателье.

— Чистый крепдешин. Сейчас таких тканей не найдёшь, — говорит она, доставая из шкафа сшитое ею в ателье десятилетия тому назад платье.

Но под Новый 1962-й год всё изменилось.

— Под зимние праздники у меня был срочный заказ, — приводит эпизод Валентина Дмитриевна, — я задержалась в ателье допоздна. Ужинать пошла не домой, как обычно, а в столовую. Села, дверь открывается и вижу — идёт не кто иной, как Юрка Максимов. Тоже после работы: он к тому времени перестал дурить и устроился на работу инженером. Взял поднос, а официантка по ошибке его счёт в мой вписала. Я махнула рукой: мол, ладно, всего-то пять копеек, не отдавай. Посидели, поужинали, выходим из столовой. А нам навстречу — ещё одна знакомая девчонка из детдома, Женя Павлова. 

Подруги разговорились, Валентина Дмитриевна позвала в гости.

— «Приходи, Женечка», — говорю и адрес свой продиктовала. Без задней мысли, — смеётся Валентина Дмитриевна. — И вот, знаете, Женечка в гости так до сих пор не пришла. И не придёт: её уже нет на свете. А Юрка запомнил адрес и явился. Якобы пять копеек отдавать. 

Юра Максимов остался встречать Новый год с Валей и её друзьями.

— Справили — и с тех пор не расставались, — пожимает плечами Валентина Дмитриевна. — Вырастили дочь, прожили вместе 58 лет. Свидетелем на нашей свадьбе был, конечно, Емельяныч.

Валентина Дмитриевна закрывает шкаф, аккуратно кладёт на место фотографию в рамке. 

Юрий Максимов умер в 2019 году: сердечный приступ.

Дружба с Михаилом Дудиным

С педагогом Алексеем Емельяновичем Валентина Дмитриевна дружила до конца его дней. Он ушёл в 81 год. Похоронили его на деревенском кладбище в Войносолово. Его супругу Анну Ивановну, которая прожила до 92-х, — там же.

Валентина Дмитриевна перелистывает последние страницы книги.

— Вот наши ребята — Женя Павлова, Валя Шаркова… Господи, как я их всех люблю.

Из воспитанников почти никого в живых не осталось. Не найти на карте и Глинской улицы, в которой первоначально располагался Детдом инвалидов Ленгорсо №2. Её ликвидировали в 1975-м, теперь там — научно-производственное объединение.

В бывшем графском доме в Коломягах после расформирования располагались колхозные службы, сельский магазин, клуб, кинематограф, общежития студентов и землемеров…

В конце XX века здание внесли в список объектов культурного наследия регионального значения. В 2008 году продали на аукционе. Дом не раз менял владельцев, каждый из которых обещал провести реставрацию. Недавно реставрация была завершена.

Ещё в 1960-х воспитанники Детдома инвалидов Ленгорсо №2 создали общественную организацию «Воспитанники детских домов блокадного Ленинграда». В 1995-м зарегистрировались официально. Долгое время Валентина Дмитриевна была председателем. Устраивала встречи блокадных детдомовцев и нынешних воспитанников детдомов.

— На таких встречах я вспоминала о двух людях, которые написали о нашем детдоме книги. Это писательница Ольга Матюшина, жена известного художника Михаила Матюшина. В 1941-м году от взрывной волны авиабомбы она ослепла. В 1950-м она приезжала к нам, осталась под большим впечатлением и вывела наши судьбы в книге «Жизнь побеждает».

Второй автор, который написал о детском доме, — известный поэт-фронтовик, военный корреспондент Михаил Дудин. Именно он предложил создать мемориальный комплекс «Зелёный пояс славы». Его строки высечены на пропилеях у входа на Пискарёвское кладбище и на площади Победы.

— Наше знакомство и дружба — целая история. Я никогда не интересовалась поэзией. Разве что Пушкиным — благодаря нашей пушкинистке Марье Ивановне Кмидт. Но вот я как-то иду по улице — это был 1982 год — и на книжном прилавке вижу красную обложку с надписью «Где наша не пропадала». Беру в руки. Открываю наугад. А там — строки:

Потом я увидал под Лугой
На летней даче детский сад.
Сад пятилетних инвалидов,
Игру смеющихся калек… 

Валентина Дмитриевна достаёт из шкафа красный корешок с полки.

— С этой книжки всё и началось. Это «Песня вороньей горе», отрывок из поэмы. Возможно, именно наш детдом он видел. И думаю: вот человек. Фронтовик, многое видел. Как он рвёт своё сердце! Мне захотелось срочно сказать ему, что мы выросли, выбрались, стали людьми, живём полной жизнью — благодаря воспитателям. И я написала письмо, которое начиналось с обращения — «Дорогой Михаил Александрович!» и продолжалось строками поэмы. В конце я попросила его рассказать всем о наших педагогах. 

Его адреса Валентина Дмитриевна не знала — и отправила на «Ленинград радио, Чапыгина, шесть» с просьбой: «Передать Дугину».

— И ему передали! 

Он: «Хочу к вам приехать в гости», — «Буду рада», — говорю, а сама про себя думаю: чем угостить такого высокого гостя? Герой соцтруда, бывал в Кремле, возглавлял отделения союза писателей… Погнала мужа Юрку на рынок за яблоками и шампанским.

Пришедший в дом Михаил Дудин оказался простым в общении. Так завязалась многолетняя дружба, длившаяся вплоть до смерти поэта в 1993 году.

— Он бывал у нас в гостях, мы — у него. Он — у нас на даче, мы — у него. Ездили вместе к Виктору Некрасову. Бывало, он звонил ночью: «Сочинил! Подтвердите или нет?», — цитирует Валентина Дмитриевна и убирает красный корешок на полку. Там стоит его фотография в рамке с подписью ручкой и аккуратно сложенные томики, на каждом из которых — его фамилия. — Конечно, его военная поэзия звенит. У него много блокадных стихов: «Вдогонку уплывающей по Неве льдине», «Соловьи», «Песня незнакомой девочке». Но какая у него лирика! — восклицает Валентина Дмитриевна и цитирует тут же, у сердца находящиеся строки о рваной вечерней заре и охваченного страстью листопаде.